Focus on the beautiful things in life (ukhudshanskiy) wrote in rus_vopros,
Focus on the beautiful things in life
ukhudshanskiy
rus_vopros

Categories:

Чудовищные корни путинщины. Большевизм, как стиль

Кровью плюём зазорно
Богу в юродивый взор.
Вот на красном чёрным:
"Массовый террор"
Мётлами ветру будет
Говядину чью подместь
В этой черепов груде
Наша красная месть.
По тысяче голов сразу
С плахи к пречистой тайне.
Боженька, сам ты за пазухой
Выносил Каина,
Сам попригрел периной
Мужицкий топор -
Молимся тебе матерщиной
За рабьих годов позор.

Анатолий Мариенгоф



Опознать большевизм, как определённый стиль одновременно и просто, и трудно. В этом нет серьёзной необходимости, ведь советский политический проект состоялся, прошёл все стадии от создания до угасания, поэтому для него не требуется придумывать утешительного эстетического дискурса. Тем не менее, у большевизма был свой яркий, незабываемый стиль.

Причём его, при определённых сходствах, всё-таки нельзя уподобить советскому стилю. Трудно определить точку, когда начинается разрыв между культурой революционной и реакционной; культурой большевизма и советизма. Это может быть 1921 год: крупнейшие смерти крупнейших поэтов, публикация «Смены Вех» и начало НЭП-а. Или 1924-1925 гг. – самоубийство Есенина, XIII съезд партии, когда Сталин начинает уничтожение оппозиции, страна медленно избавляется от «революционного угара» переходя к более традиционным формам культуры. К оправданию семьи, ценности патриотизма, к ориентации на мещанский комфорт, имперскую помпезность, великодержавность, от невероятной симфонии гудков Авраамова к звякающей кантанте XX-летия Октября Прокофьева, ЛЕФ проиграл РАПП, а неоклассицизм пришёл на смену авангарду – чем ближе к 30-м, тем сильнее пахнет сталинским «национал-большевизмом», красным переизданием бюрократии и казармы. Читая «Возвращения из СССР» Андре Жида понимаешь, что середина тридцатых – это не революция, а «полулюкс», где «так долго во всем нуждались, что теперь довольны тем немногим, что есть». Хронологически можно спорить, но большевистский стиль исчез где-то в первой половине 20-х, будучи либо уничтоженным, либо кооптированным в официальную культуру. Это закономерность, потому что Ленин всегда рассматривал культуру в качестве прислужницы политики. Культура – это только инструмент. По мере революционного затишья она выхощаливалась, становилась одномерной, исключительно социальной, пролетарской и утилитарной. Поэтому черты большевистского стиля уместнее искать не в торжестве новых собственников и монументальной архитектуре, а в неудавшихся социалистических революциях в Европе 1917-1922 годов.


Новизна и эксперимент.

Старый большевик Александр Богданов был хранителем партийной кассы. Свои книги он мог легко начать одновременно тремя цитатами из Маркса, Фрейда и Ницше. Богданов написал утопию «Красная звезда», благодаря которой пролетарский граф Толстой создал свою «Аэлиту» – там тоже о революции. Врач Богданов организовал «Институт переливания крови», где и умер в 1928 году от эксперимента, поставленного на себе. Интеллектуал полагал, что: «есть все основания полагать, что молодая кровь, с её материалами, взятыми из молодых тканей, способна помочь стареющему организму в его борьбе по тем линиям, по которым он уже терпит поражения, т.-е., по которым он именно «стареется». В каком-то смысле Богданов старость победил. Тело его кремировали, а содержимое черепной коробки отправили в институт мозга. Всё-таки громадный эксперимент: был дом купца Игумнова, а стал институт по переливанию крови, было умершее тело, которое надо отпеть и похоронить, а получилась горсть пепла и выковыренный из головы мозг. Основная черта большевистского стиля – это новизна, эксперимент, опыт. Чем масштабней, тем лучше. Лаборатория – вся Россия. Масса мемуаров так и определяет революцию в России: «чудовищный эксперимент», «невиданный эксперимент», «дьявольский эксперимент». И это так. Большевизм – это когда нечего жалеть. Как-никак большевики делали всё на живую – такого в мире ещё не было, а то, что было, вроде Парижской коммуны или ВФР, оказалось не совсем тем. Поэтому ранний большевизм – это одно большое изменение. Причём во всём. В экономике, в политике, в культуре, в сексе – феминизация Колонтай и Рейснер, в языке – в аббревиатурах и Платонове... Абсолютная новизна. Ведь то, что было раньше, хоть Романовы, хоть Рюриковичи, национальная история и бытие других стран, объявлялось отжившим, реакционным, пыльным, несовременным. Пафос изменений у большевиков был в тысячу раз реальней, чем призывы итальянских футуристов – ведь коммунистов не стесняла какая-то там история, традиция, этничность, быт, нация, государство. Настоящий «Me ne frego» был в стране Советов.

Если возвращаться к институту мозга, где изучали извилины гениев, то можно удивиться одной только коллекции – мозги Маяковского, Белого, Ленина, Багрицкого, Станиславского… Или вот хотя бы проект памятника III Интернационалу Владимира Татлина. Какое-то жуткое, невероятное нагромождение хлама, четыреста метров стали, стекла, дерева, обрезков бумаги, завитое и вытянутое вверх, точно небо вот-вот проткнёт механический бур. Достаточно сравнить это ужасающе-прекрасное «нечто» с проектом дворца советов, утверждённого Сталиным, чтобы понять разницу между авангардной большевистской и помпезной советской культурой.


башня Татлина

А если учесть, что башня Татлина должна была вращаться, причём вращаться с разной скоростью – помещения Коминтерна делали один оборот в год, а исполнительная власть один оборот в месяц, то первая ассоциация в голове действительно с буром, который разворотил болотистый Петербург и теперь лезет на небо. Не зря башню сравнивали с Вавилонской. Это и был эксперимент по созданию нового Вавилона, мальдороровское состязание с самим Богом:

«Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар в крови -
Господи, благослови!»

Смерть и кровожадность.

Большевизм – это смерть для старого мира. Так опознавали его не только противники, рисующие бесконечные плакаты с зиккуратами и всадниками Апокалипсиса, но и сами коммунисты.


смерть буржуям

Трудно представить, чтобы где-либо ещё местный Мариенгоф мог читать со сцены следующие стихи:

«Кровью плюём зазорно
Богу в юродивый взор.
Вот на красном чёрным:
"Массовый террор"
Мётлами ветру будет
Говядину чью подместь
В этой черепов груде
Наша красная месть.
По тысяче голов сразу
С плахи к пречистой тайне.
Боженька, сам ты за пазухой
Выносил Каина,
Сам попригрел периной
Мужицкий топор -
Молимся тебе матерщиной
За рабьих годов позор».

Причём большевистский стиль манифестирует не столько свою смерть – не смерть, как эстетическую категорию, со всем её чёрным блеском – а смерть чужую. Классов, старых государств, врагов коммунизма, смерть контрреволюции и буржуазии. Это не метафора, а десятки реальных растяжек и лозунгов: «Смерть врагам Октябрьской революции», «Смерть Антанте и её слугам», «Требуем массового террора».

Писатель Исаак Бабель, относительно правдиво изобразивший жизнь «Конармии», где и сам служил, вызвал гнев Будёного. Очень уж не понравилось легендарному командиру воспоминания о беспутной молодости – убийствах, драках, погромах… Из той же серии молодой Аркадий Гайдар, который в восемнадцать лет, возглавив отряд ЧОН-а, командовал чуть ли не геноцидом хакасского населения в Сибири. Опять же, большевизм – это безумный Голиков, секущий саблей непокорные волости, а советизм – это детский писатель Гайдар, пишущий «Тимур и его команда».

Ещё одна прекрасная иллюстрация – повесть Владимира Зазубрина «Щепка» 1923 года. Это песня крови, топора и террора, триединой основе любой настоящей Революции. Большевик Зазубрин, описывая мясницкую жизнь комиссара Срубова, сам её в итоге повторил – встал к стенке в 1937 году. Опять же, культура советская подчистила культуру большевистскую. Достаточно оценить стиль: «Но для меня Она - баба беременная, русская широкозадая, в рваной, заплатанной, грязной, вшивой холщовой рубахе. И я люблю Её такую, какая Она есть, подлинную, живую, не выдуманную. Люблю за то, что в Её жилах, огромных, как реки, пылающая кровяная лапа, что в Её кишках здоровое урчание, как раскаты грома, что Её желудок варит, как доменная печь, что биение Её сердца, как подземные удары вулкана, что Она думает великую думу матери о зачатом, но ещё не рождённом ребёнке. И вот Она трясёт свою рубашку, соскребает с неё и с тела вшей, червей и других паразитов - много их присосалось - в подпалы, в подвалы. И вот мы должны, и вот я должен, должен, должен их давить, давить, давить. И вот гной из них, гной, гной. И вот опять белая сорочка Маркса».

Что это, как не доведённая до апофеоза нечаевщина? К слову, не Парижская коммуна, а нечаевщина была первым крупным проявлением русского большевизма. Цель оправдывает средства, ради революции можно делать что угодно – это всё уже было у Нечаева, лихорадочно-чахоточного юноши с расстрельным взором, которому только дай власть, как толстозадая Россия с разбитым носом сразу осядет на мороз.

Смерти и не могло не быть, если ставилась задача максимально возможного социального эксперимента – перестроить весь мир. Но мир-то, естественно, далеко не всегда горел желанием перестраиваться, оттого и жестокость, насаждение своей власти, кары и расстрелы. После Войны были жестоки все. И анархисты, и белые, и вроде как демократические правительства. Но только большевики дошли, наверное, до какого-то апокалиптического насилия, создав не просто централизованные органы террора, но и его поэтику, причём поэтику гениальную, первоклассную:

Разворачивайтесь в марше!
Словесной не место кляузе.
Тише, ораторы!
Ваше
слово,
товарищ маузер.
Довольно жить законом,
данным Адамом и Евой.
Клячу историю загоним.
Левой!
Левой!
Левой!

Маяковский, 1918 год. Время, когда казалось, что от сотрудничества с большевиками скорее получишь пулю, чем возможность выписывать из-за границы новейшие костюмы. В том же 1918, когда подлизывать было ещё рано, Никола Клюев пишет:

«Есть в Смольном потемки трущоб
И привкус хвои с костяникой,
Там нищий колодовый гроб
С останками Руси великой.

«Куда схоронить мертвеца», -
Толкует удалых ватага.
Позёмкой пылит с Коневца,
И плещется взморье-баклага».

Большевистская поэзия Клюева, безусловно, ошибалась, когда искала у Ленина «керженский дух», но тут примечательна сама постановка вопроса, то, что невиданный вихрь перемен увлёк за собой всех – от футуристов до лесных поэтов. Даже образованнейший Блок и тот сорвался в посвист «Скифов» и плевочки «Двенадцати»:

«Мы любим плоть - и вкус её, и цвет,
И душный, смертный плоти запах...
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
В тяжёлых, нежных наших лапах?

Привыкли мы, хватая под уздцы
Играющих коней ретивых,
Ломать коням тяжёлые крестцы,
И усмирять рабынь строптивых...»

Это поистине религиозная вера, дистиллированный фанатизм, масштаб опьянения которым обещал не менее впечатляющее похмелье. В вышедшем в 1918 году философском сборнике «Из глубины», испуганные русские мыслители признавались: «И весь мир, в том числе раньше других социалисты, ужаснулись, когда раскрылись эти кошмарные картины одичания, возвращения к временам чёрной смерти, тридцатилетней войны, великой московской смуты, неслыханного деспотизма, чудовищных насилий и полного разрыва всех социальных связей. Таковым оказался социализм действительно осуществлённый, испробованный в жизни».

Лицо большевизма: грубое и измождённое.

«Страшная галерея каторжников! У молодого Луначарского шея пол-аршина длины». Это Бунин из своих «Окаянных дней». Кто не сидел – тот не большевик. Каторга, ссылка, тюрьма – это характерный послужной список для большевизма. Сидели все – от рядовых агитаторов и рабочих, до верхушки партии – Сталин, Ленин, Троцкий и Дзержинский, о котором в эмиграции писали, что в отрочестве Феликс Эдмундович мечтал иметь шапку-невидимку, чтобы всех убивать. Лицо большевизма отнюдь не холёное, на удивление не злое и не интеллигентное. Оно измождённое. Как и любое массовое движение, большевизм был представлен тысячами утомлённых солдат, матросов, крестьян, рабочих и даже офицеров. Лицо, переболевшее оспой, страдающее от недоедания, испачканное плохим табаком и дешёвой водкой. Это тоже стиль, по которому некоторые белогвардейцы умудрялись отличать большевика от других пленных, и тут же пускать его в расход, доверяясь глазомеру. Иначе и быть не могло, ведь основа большевизма – это как раз-таки люмпены, маргиналы, пролетарии, бывшие солдаты и бедняки. Какой у них мог быть социальный облик? Только каторжный, измождённый.

Но были и викинги революции – матросы.


викинги революции

На острове Котлин лежал каменный город Кронштадт. Топология почти мифическая, подобная Авалону и Рюгену. Как когда-то варяги, призванные из-за моря, оттуда же пришли матросы – двигатель русской революции. Причём перед матросами у русского человека всегда некий страх, пиетет, как перед человеком, который пришёл из-за черты, из-за Студёного моря. В романе «Железный поток» писателя-коммуниста Серафимовича (начало работ 1921 год), революционные матросы, прибившиеся к отступающей массе большевиков, не имеют с ними единства. Они нападают на товарищей по оружию, строят козни, держатся высокомерно и даже пытаются устранить вожака большевиков Кожуха. То есть это некий хтонический полюс большевизма. Перепоясанные пулемётными лентами, с гранатами за поясом, нюхающие кокаин морские волки – так выглядели викинги революции. Как писал до смерти напуганный Бунин: «Закрою глаза и всё вижу как живого: ленты сзади матросской бескозырки, штаны с огромными раструбами, на ногах бальные туфельки от Вейса, зубы крепко сжаты, играет желваками челюстей... Вовек теперь не забуду, в могиле буду переворачиваться!».

А ещё жутка кожанка – вторая кожа революционера. Царское обмундирование лётчиков и автомобилистов выдали чекистам. Ведь смерть носит не саванн и не балахон, а кожанку. Не было в двадцатых вещи, которая бы внушала больший ужас.

Но измождёно-лихорадочный образ, как у террориста Блюмкина, не вписывался в будущий советский миф, где прописались мужчины с прямоугольными ликами. Вальтер Беньямин, посетивший в середине 20-х Москву, отметил угасание революции: «Райх играет в шахматы со знаменитым старым коммунистом, потерявшим на мировой или гражданской войне глаз и совершенно подорвавшим свое здоровье, как многие лучшие коммунисты этого времени, если они вообще ещё живы».

Большевистский стиль включал в себя много элементов. Временно он впитал то, что противоречило идеям вожаков революции: кубофутуризм, имажинизм, супрематизм, беспредметное искусство, авангард. Это ведь всё было не придумано, но кооптировано большевиками – не кто-нибудь, а цветописец Ольга Розанова оформляла первую годовщину Октября. Несомненно и то, что большевистский стиль пресёкся раньше, чем страна, где он когда-то буйствовал. Но что такое большевистский стиль? Гениальный Блок в голоднейшем 1918 году даёт, казалось бы, совершенно несвоевременный в ответ:

«Люций Сергий Катилина, римский революционер, поднял знамя вооруженного восстания в Риме за 60 лет до рождения Иисуса Христа».

https://vk.com/wall-60854067_48264

https://ltraditionalist.livejournal.com/1352553.html


Tags: сатанизм, чудовищные корни путинщины
Subscribe

  • (no subject)

    Победу Трампа официально объявят 3-го января 2021 года Победа Трампа подтверждена пересчетом голосов системы Quantum lockchain…

  • Вы спрашиваете, когда же здесь будет революция?

    Мы говорим Нет пенсионному геноциду и чудовищным преступлениям путинщины, воровству и убийствам В Америке убили негра — вся страна вышла на…

  • кладбища исторической РОССИИ

    Питер построен «на костях» в прямом и переносном смысле – и почти под каждым жилым кварталом есть старинные захоронения. С одной…

promo rus_vopros september 1, 2016 14:25 2
Buy for 100 tokens
НАРОДНАЯ МОНАРХИЯ, в 5-ти частях часть 1 https://www.youtube.com/watch?v=_WdHPM-2dfI часть 2 https://www.youtube.com/watch?v=hgpZmCy1k-4 часть 3 https://www.youtube.com/watch?v=jKQrrIC0-sY часть 4 https://youtu.be/yndaF4mHaao часть 5…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments