Focus on the beautiful things in life (ukhudshanskiy) wrote in rus_vopros,
Focus on the beautiful things in life
ukhudshanskiy
rus_vopros

Битов. Сатанинская разрушительность путинщины: сейчас разрушают не только российское, но и советское

Оригинал взят у ukhudshanskiy в Битов. Сатанинская разрушительность путинщины: сейчас разрушают не только российское, но и советское
Оригинал взят у philologist в Андрей Битов: "В Москве люди восстанут раньше, чем в Питере – хотя бы из-за расселения хрущёвок"
Писатель Андрей Битов дал интервью корреспонденту "Фонтанки" Елене Кузнецовой.



– Андрей Георгиевич, впервые со времен «Охта-центра» Петербург трясёт. Разворачиваются истории с Исаакием, Публичной библиотекой. Вашей реакции на эти события не слышно. Есть ли в петербургском воздухе что-то, что сплотило бы горожан?

– То, что мы видим –  тенденция всей эрефии. Культуру опускают ниже, чем её опускали большевики. Демократия у нас – для начальства. Между правящим классом и народом нет никакой прослойки, даже страха. Если заняться простой арифметикой, то 2017 год мы получим, прибавив к 1985-му, началу перестройки, 32. Прибавьте к 1917-му эту же цифру – и вы получите 1949-й год. Война якобы выиграна, и мы находимся в ждановщине. Это и есть мой расчёт.

– Только войны в 1985-м не было.

– Была холодная война. Мы её проиграли.

– Как вы реагируете на действия властей?

– Я получаю по почте призывы выйти на демонстрации, на которые не могу ответить чисто физически. И по состоянию здоровья, и потому что живу попеременно то в Петербурге, то в Москве. Люди реагируют, когда их что-то толкает на поступок. Я свои поступки уже совершил. С возрастом неизбежен цинизм: идёт, как идёт. И я надеюсь на лучшее. Кстати, не знал, что в Публичке есть какая-то беда.



– Новый генеральный директор Александр Вислый предложил соединить её с московской Ленинской библиотекой.

– Очередной козёл в огород запущен. Хорошо, что не из разваленного сельского хозяйства. Директор есть директор. Это не тот человек, который работал непосредственно с книгой. Он не знает её цены, знает только свою карьеру. Что ему скажут – то понимает по-своему и исполняет. Часто, кстати, хуже, чем ему сказали. Перестараться – это была функция ленинградского обкома. Поэтому в 1960-е я бежал из Ленинграда: легче было находиться рядом с Кремлём.

– Рядом с Кремлём сейчас тоже неспокойно.

– Там больше людей. Там восстанут раньше, чем в Питере – хотя бы из-за расселения хрущёвок.

– То есть чувство сопротивления внешнему влиянию в Москве больше, чем в столице трёх революций?

– Какая у нас столица трёх революций? Февральская какая-то была, большевики воспользовались ей, чтобы поднять чернь и обмануть её лживыми лозунгами. Хотели обновления, и это желание сплотило на время народ. Кстати, большевики отнеслись к культуре гораздо лучше, чем нынешние власти. Они знали, что темны, и пытались сохранить какой-то потенциал – библиотеки, музеи – понимая, что сами это не наработают. Сейчас разрушают не только российское, но и советское. Это довольно-таки некрасиво.

– В Петербург вы недавно вернулись из Москвы, где готовили новую редакцию тома пушкиноведческих эссе «Моление о чаше». Когда он выйдет, и что вы хотите изменить?

– Думаю, это будет расширенная версия «Пушкинского тома» (заключительная книга собрания сочинений Битова, посвящённая Пушкину и выпущенная в 2014 году. Само собрание стоит в шкафу писателя вместе с Лермонтовым, Толстым и Пушкиным. Вопреки утверждениям Битова, что он не любит собраний сочинений, книги тщательно пронумерованы ручкой от руки. – Прим.ред.). В «Пушкинском томе» есть некая лакуна между 1825 годом, когда поэт встал на мировую дорогу, и 1836-м, когда он окончил свои дела. Я не собираюсь биографию делать – это никому не под силу. Но эту лакуну можно чем-то заполнить, и у меня появился материал.

Три болдинские осени мостиком лягут между 1825-м и 1836-м. Тем более что я делал предисловие к «Маленьким трагедиями», написанным в первую болдинскую осень, и к «Медному всаднику» с «Пиковой дамой», созданным во вторую. Остался у меня «Золотой петушок», писанный в третью осень. Я в свое время от предложения сделать предисловие к нему отказался, а сейчас додумал и про «Золотого петушка». Я никогда не был в Болдино – эти эссе будут моим виртуальным посещением Болдина и разговором Золотого века с Серебряным. Потому что литература Серебряного века, на мой взгляд, не так уж наследует Пушкину. Пушкину наследовали музыканты и художники конца XIX – начала XX века. Поэтому уместны разговоры об иллюстраторах болдинских произведений – Фаворском, Бенуа и Масютине.

– Если Серебряный век наследует не Пушкину, то кому?

– Лермонтову, может быть... Я не люблю Серебряный век. Там мало живого, очень много манерности и разложения. Таланты там демонстрационные, а не глубинные.

– Но ведь именно из Серебряного века многое взял Набоков, которому, в свою очередь, наследуете вы.

– Я не наследую ему. Для меня это слабый писатель XX века. Великолепный стилист, и этим можно ограничиться.

– Как же версия, что «Пушкинский дом» вырос именно из Набокова?

– Я читал Набокова, когда писал «Пушкинский дом». Не более того. Пусть приделают ноги сами себе те, кто говорят о каком-то наследовании. Это им надо обязательно, чтобы кто-то продолжал кого-то. Никто никого не продолжает. Все люди рождаются, живут и развиваются сами, как оплодотворённое яичко. Другого пути не бывает.

– Вы жили в советском Ленинграде, в Москве 1960-х годов. Но почувствовали и предсказали те постмодернистские игры в интертекстуальность, цитатность, которые стали главными для мировой литературы вплоть до сегодняшнего дня. Как это у вас получилось?

– Я ничего не предсказывал. Я просто был свободным человеком и писал, как хотел. Это было гораздо важнее – что я не оглядывался. Вторую часть «Пушкинского дома», касающуюся любовной линии, я полностью развернул в 1964 году. Первую и третью части тогда изложил лишь конспективно. Их я потом вдруг исполнил – наверное, от полного отчаяния – в 1970-м. Мне показалось, что ничего не будет. Это ощущение, наверное, и было постмодернизм.

– Главный герой «Пушкинского дома» Лёва Одоевцев – персонаж актуальный? В его конформизме, тяге к интеллектуальности узнаю свои черты и черты своего поколения – тридцатилетних.

– Лёва для меня не персонаж, а инструмент для описания человека. Меня всегда интересовала природа человека. Не имея большой возможности изучать человека вообще, я изучал его в советском пространстве. Подчеркну, меня интересовала человеческая природа, как таковая, а не природа совка. Этим я отличался от диссидентов.

– Диссиденты ответят вам, что защищали человека.

– Они считали так, но на самом деле они часто глумились над ним. Я над человеком не глумлюсь. Я беспощаден к нему. Как вид, он достоин презрения.

– Есть ли виды, которые, по-вашему, не достойны презрения?

– Клоп, таракан, комар. Они совершенны. А человек – несовершенный вид, который не оправдывает своего назначения. Ему Господь предназначил развитие, поэтому он встал на вершину пищевой цепи. И на ней он стоит и губит все живое. Это тяжело для меня. В избранных людях человек оправдан. Они создают какие-то ценности, не даром едят хлеб и топчут землю. Оправданы и матери, дающие рождения детям, и дети, пока они малы.

– К вопросу о человеческом. Недавно русский ПЕН-центр потряс скандал – из него исключили журналиста Сергея Пархоменко, за ним вышли другие наиболее оппозиционные деятели. Это для организации, специализирующейся на защите свободе слова, стыдно и странно. Вы сложили полномочия президента, но до сих пор являетесь членом ПЕНа. Почему?

– Я принял на себя президентскую ношу в 1991 году, поскольку показалось, что моя советская жизнь была слишком благополучной, не нагруженной общественно. Меня устроила хартия ПЕНа, я стал вовлекать туда необходимых мне людей. Но там возникли партийные разногласия. Я четверть века вытягивал эту лодку, гася в ней то одно, то другое пламя. Но я устал, и надо было того, кто помоложе меня, посильнее меня и хотел бы испытать то же, что и я. А то, что воинствующий либералитет с ложными лозунгами восторжествовал, мне воняло просто. Все эти протестующие гребут под себя.

– Под тем, кто помоложе, вы имеете в виду нового президента ПЕНа Евгения Попова? Насколько он подходит на эту должность?

– Почему нет? Попов писатель совсем неплохой, и, думаю, какой-то баланс продержит. ПЕН-центр сгнил, между прочим, и в мире. Это несуществующая организация. Я приезжаю на мировой конгресс и оказываюсь единственным писателем. Там нет писателей – только функционеры от литературы. Нет уже ценностей, заложенных Голсуорси и прочими основателями ПЕНа.

– Но почему, в таком случае, вы вообще не покинули ПЕН-центр?

– Да потому что я не могу примыкать к этому либеральному говну. Это же говно из него выходит, а не люди. Причем оно само себя выдавливает. Эти делающие пиар люди, которые ничего никогда не написали, лезут в литературу задним проходом.

– Были серьёзные вопросы к качеству голосования за Попова.

– Это не серьёзные вопросы, это провокационные, и вы сейчас им поддаетесь.

– Какой, в таком случае, должна быть сегодня писательская организация?

– Во-первых, её не может быть вообще. Хотя, по-видимому, можно создать какой-то профсоюз, и, кстати, то, чего у нас абсолютно нет – организацию по охране авторских прав, которая не только ворует, но и собирает что-то для автора. Писателю не на что жить. Гонораров нет. В лучшем случае – какие-то деньги в конверте или какая-то премия. Получается, что профессиональной была только советская литература, писанная секретарями, получавшими нормальные деньги за свои эпопеи. Провести границу между любительством и профессией сейчас невозможно. Взять хотя бы меня – я вам любитель, я не какой-нибудь профессионал.

– Вы – не профессионал? Тем не менее вы кормили себя литературным трудом и до сих пор успешно кормите.

– Какой же я профессионал – по десять лет меня не печатали вообще. Будет день, будет пища – это мой принцип. У меня есть одно достоинство: если человек так тщеславен, что не думает о власти, достатке и славе, то у него очень много энергии. Значит, мне Бог платил энергией, которую хватало на текст. Текст – это вид энергии, а не какое-нибудь там вонючее мастерство. Это энергия, которая запрятана в буковки. На самом деле, профессионалом является читатель. Он может снять эту энергию, и тогда она работает. А если не может, тогда ничего нет – ни меня, ни его, ни книги. Текст для меня – слово священное. Текст – это когда достаточно. Ты прочёл абзац, и ты сыт. Если ты умеешь это кушать, вот в чём дело.

– Как вы оцените качество современного читателя, и насколько он умеет воспринимать текст?

– Мой читатель – тот, кто может прочесть то, что я написал. А читатель вообще – тот, кто не только читает по буквам, а может извлечь энергию, заложенную в текст. Для этого надо обладать каким-то душевным инструментарием. Недаром говорят, что книга человека развивает и воспитывает. Воспитывает вовсе не знаниями и упражнением, а медитацией. Когда человек умеет медитировать над книгой, он развивается и растёт. Это и есть читатель.

– Вы себя ощущаете прочитанным писателем?

– Нет, но кто-то меня читает, кто-то на мне торчит, и этого мне достаточно.

– Ленинградцы вашего поколения – Бродский, Довлатов – известны и читаемы гораздо больше.

– Ну, и пусть. Потому, что они умерли. Никакие рейтинги не являются показателем.

– А что показатель?

– Ваш личный вкус.

Отсюда




Tags: бесы, путинщина, разрушение, сатанисты, сатанократия
Subscribe

promo rus_vopros september 1, 2016 14:25 2
Buy for 100 tokens
НАРОДНАЯ МОНАРХИЯ, в 5-ти частях часть 1 https://www.youtube.com/watch?v=_WdHPM-2dfI часть 2 https://www.youtube.com/watch?v=hgpZmCy1k-4 часть 3 https://www.youtube.com/watch?v=jKQrrIC0-sY часть 4 https://youtu.be/yndaF4mHaao часть 5…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments