alexas21 (alexas21) wrote in rus_vopros,
alexas21
alexas21
rus_vopros

Categories:

В Ухте открыта мемориальная доска Георгию Демидову, русскому физику, жертве колымы

Оригинал взят у laku_lok в В Ухте открыта мемориальная доска Георгию Демидову

Как-то Шаламов совсем затмил Георгия Демидова (см. о нем в блоге по тэгу "Георгий Демидов"). Ужасно несправедливо и горько. А оказывается, буквально на днях в Ухте, Республика Коми, открыли мемориальную доску на доме по улице Севастопольской, 4, где Демидов жил в пятидесятые-семидесятые годы.



"На открытие собралось много народу, в том числе и соседка Георгия Георгиевича Антонина Васильевна Милославская, которая вспоминала о нем, как о добром, рассудительном, порядочном человеке.
Всё свободное от работы время он без отдыха, без выходных и отпусков посвящал литературе, сидя за машинкой (ручку разбитые пальцы не держали), много пишет о том, что видел, что пережил, что перечувствовал. Но времена «оттепели» уже прошли, и Георгию Георгиевичу «настоятельно советуют» изменить тематику своих произведений. В этом случае обещают членство в Союзе писателей и большие тиражи. Он отказывается. И тогда исчезают его портреты с центральной площади, а сам он и его писательская деятельность становятся объектом пристального внимания органов. [...]
Все свои сочинения он переплел в пяти экземплярах. Как опытный зэк, хорошо зная привычки всесильного КГБ, хранил их в пяти разных городах страны у надежных людей. Не помогло. В одну ночь в 1980 году с обыском пришли по всем пяти адресам. Демидов был уверен, что почти двадцатилетний труд его пропал навсегда. Он с горечью заявил дочери: «В третий раз начинать жизнь с нуля я уже не смогу». И до смерти больше не писал. Умер в 1987-м в Калуге, куда перебрался в 1972 году на правах пенсионера-северянина. [...]
Кстати, машинописный экземпляр его повести «Оранжевый абажур» о 1937 годе в Ухте ходил по рукам. В горкоме партии по этому поводу устроили обсуждение. Пригласили членов литературного объединения, куда входил и Демидов, как написала в статье историко-культурного атласа Ирина Воронцова. Из Сыктывкара специально приехали главный редактор «Красного знамени» Баблюк и критик Микушев. Долго вразумляли «порочащего советский строй» писателя. В письме к Шаламову он заметил: «Здешняя литературная яма имеет, конечно, уездный масштаб. Но источаемая ею вонь качественно та же, что и от ямы всесоюзной»."

Из статьи в газете Ухта, 2 ноября 2013

Георгий Георгиевич Демидов

(1908-1987)

     Георгий Георгиевич Демидов, 1908–1987. Раздвинем две эти неизбежные даты, заглянем в судьбу...
      Родился в Петербурге, в рабочей семье. Рано проявил способности к технике, изобретательству, стремительно прошел путь от рабочего до инженера и доцента электротехнического института. Друзья сулили ему, ученику Ландау, блестящее будущее ученого-физика.
      В 1938 году он был арестован в Харькове, где тогда работал, – вызвали якобы для проверки паспорта, эта "проверка" затянулась на восемнадцать лет. Следователь пригрозил арестом жены с пятимесячной дочкой, и Демидов подписал показания на себя как троцкиста, участника контрреволюционной, террористической организации, наотрез отказавшись назвать еще кого-нибудь. Итог – исправительно-трудовые лагеря.
      Четырнадцать лет на Колыме, из них десять – на общих, самых тяжелых работах. Человек с твердым характером и многосторонним интеллектом, он и выжил-то благодаря своему высокому духу. Не имей он в себе этой "подъемной силы", остался бы колышком с номером на устланных костями сопках Колымы.
      Демидов писал: "Даже совершенно неспособный к наблюдению и сопоставлению человек не может не постигнуть трагедийности этого "Освенцима без печей", – выражение, за которое, среди прочего, я получил в 1946-м второй срок".
      Вскоре после того, как там, в лагере, он был вторично осужден, жене Демидова пришла телеграмма о том, что ее муж... умер. Телеграмму отправил он сам и причину этого открыл позднее, в письме дочери: "Бедная моя дочурка! Я был тогда в страшной дали, в огромной мрачной стране – тюрьме. Я не надеялся когда-нибудь выйти из этой тюрьмы. Был уверен, что погибну в ней. Мне показалось, что я только немного опережаю события, прикидываясь мертвым. Делал это я для того, чтобы избавить тебя и маму от своего существования, которое я считал для вас вредным... Ее мне обмануть не удалось".
      В центральной больнице УСВИТЛа Демидов встретился и подружился с фельдшером из хирургического – Варламом Шаламовым, который называл своего друга одним из самых "умных людей, встреченных на Колыме". Демидов – прототип героя шаламовского рассказа "Житие инженера Кипреева", ему посвящена пьеса Шаламова "Анна Ивановна". Потом дороги их разошлись, чтобы спустя много лет снова пересечься, когда оба, после освобождения, обнаружились – Шаламов в Москве, а Демидов – в Ухте. Завязалась переписка, возобновилось общение.
      Оказалось, что Демидов тоже запечатлел свой крестный путь в слове. Это, по его признанию, была попытка начать жизнь во второй раз и с нуля. Писал, урывая редкое свободное от работы на заводе время. Ночами стучал на машинке – сломанные в лагерной шахте пальцы не сгибались и не держали ручку. "Мне мое творчество обходится очень дорого, – говорил он. – Я неизбежно дохожу до болезни, хотя далеко еще не развалина... Все спрашивают: что-нибудь случилось? Я мог бы ответить: да, случилось. Совсем недавно. Нет еще тридцати лет. И случилось не только со мной..."
      Сложность задачи, которую он перед собой ставил, сам Демидов прекрасно понимал – понимал со всей беспощадностью к себе. Из письма Шаламову: "..."Писатели – судьи времени" – выражение, требующее уточнения. Не всякий писатель может претендовать на такой титул. Я считал бы свою жизнь прожитой не зря, если бы был уверен, что буду одним из свидетелей на суде будущего над прошедшим. Но здесь, конечно, возникает много вопросов и сомнений. Что такое суд яйца над курицей?.."
      Тема большинства произведений Демидова – Колыма, невольничья страна, оказавшаяся географически и природно идеальным местом для каторги. Сталинское воспитание и лагерные порядки гасят добро и выращивают зло в человеке. Развитие комплекса неполноценности и создание кадров убийц – государственная политика. И результат – порабощенное сознание миллионов.
      Так уж повелось на Руси, что именно через слово, через литературу оно раскрепощалось. Поэтому литература у нас (разумеется, в лучших образцах) была не только искусством в классическом смысле, но – глотком свободы. Или видом внутренней эмиграции – из мрака реальности в воображаемый, параллельный мир. Или единственной доступной формой протеста, сопротивления. Вот почему у нас так много писателей и так много читателей: читать интересней, чем жить...
      И в новой ипостаси – писательской – Демидов оказался неугоден своему времени. Пора "оттепели" уже миновала. Надежды быть напечатанным – никакой. "Мои официальные гонорары, – пишет он Шаламову, – это доносы, окрики, угрозы, прямые и замаскированные. И самое подлое – "товарищеские" обсуждения в узком литературном кругу. Наша здешняя литературная яма имеет, конечно, уездный масштаб. Но источаемая ею вонь качественно та же, что и от ямы всесоюзной". Впрочем, были и обещания – предлагали и писательский билет, и большие тиражи – при одном условии: переменить тему.
      Друга в литературе он не нашел. Даже с Шаламовым развела судьба. Бросился к нему навстречу, открыл душу, отдал должное его писательскому опыту и мастерству, но "докторальности, безапелляционности в наставлениях и разносного тона" – этого вынести не смог. "С кем ты меня спутал, Варлам?"
      Был и другой, более принципиальный, мотив в их расхождениях. Демидов не принял выстраданный бунт Шаламова против культа красоты в искусстве, казавшегося тому обманным утешением и даже оскорблением перед лицом бесчеловечной, жестокой яви. "Твои нигилистические рассуждения о ненужности всего в литературе, что апеллирует к устаревшим эмоциям, мне были известны и прежде, – отвечает Демидов. – Если не ошибаюсь, ты был поклонником Писарева. А сей последний громил даже Пушкина. Но при всей своей старомодности Пушкин остается Пушкиным..."
      В отличие от литературного наследия Шаламова, произведения Демидова еще мало известны читателю. КГБ не выпускал писателя из поля зрения и после освобождения, до самой смерти. В августе 1980 года одновременно в нескольких городах у всех, у кого хранились его рукописи, и у него самого были произведены обыски, и все сочинения арестовали. Три романа, три повести, более двадцати рассказов и самое последнее, любимое детище – автобиографическую книгу "От рассвета до сумерек". Многостраничный протокол обыска – потрясающий документ наших социальных нравов, положения пишущего человека в "самой свободной стране". А незадолго до этого сгорела дача Демидова под Калугой, где хранились все черновики...
      В семьдесят два года он остался без единой строки!
      Хорошо, что у него есть дочь, по натуре похожая на отца. Рукописи Демидова были возвращены дочери уже после его смерти, в результате длительных и упорных усилий.
      "Преступлений социального характера утаить от истории нельзя, – писал Георгий Демидов. – Они даже не шило в мешке. Скорее кусок расплавленной лавы, раскаленное ядро..."

     Виталий Шенталинский (Новый мир, 1997, № 5)



Без бирки
Писатель
Дубарь
Люди гибнут за металл
Tags: геноцид, гулаг, колыма, руский вопрос, террор
Subscribe
promo rus_vopros september 1, 2016 14:25 2
Buy for 100 tokens
НАРОДНАЯ МОНАРХИЯ, в 5-ти частях часть 1 https://www.youtube.com/watch?v=_WdHPM-2dfI часть 2 https://www.youtube.com/watch?v=hgpZmCy1k-4 часть 3 https://www.youtube.com/watch?v=jKQrrIC0-sY часть 4 https://youtu.be/yndaF4mHaao часть 5…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments