anton21 (anton21) wrote in rus_vopros,
anton21
anton21
rus_vopros

роль старообрядцев в подготовке свержения Самодержавия 1/3

Оригинал взят у ugunskrusts83 в Немцы и староверы у колыбели русского национализма - 1

                                                         Граф Уваров

В одной из предыдущих работ я вкратце упомянул о весьма странных с первого вида «немецко-старообрядческих корнях» русского национализма. Тезис о том, что первый, господствующий, проект русского нацбилдинга, запротоколированный в известной уваровской триаде (Православие, Самодержавие, Народность), выстраивался по лекалам немецкой философско-политической мысли, а второй, альтернативный, исходил из насущных интересов старообрядческих финансовых тузов, кого-то способен огорошить, а кого-то опечалить. И всё же, по мере углубления в историю политического языка Империи, иностранные «стройматериалы», которые использовались русскими чиновниками и общественными деятелями при моделировании «русского мира», становятся прозрачными. Давайте же, наконец, познакомимся с теми таинственными источниками, откуда черпали вдохновение имперские нациестроители.

Влияние политической теории немецкого романтизма на разработки министра народного просвещения графа Уварова не является откровением.








Но не так уж много сказано об убеждениях самого автора доктрины «официальной народности». А ведь он, ни много, ни мало, был убеждённым немецким националистом и видел свою родину глубоко чуждой ему страной. Фактом остаётся то, что русский аристократ, изъяснявшийся в кругу близких на французском языке, испытывал стойкую привязанность к заграничному проекту «рейхснации». На русские массы Уваров смотрел как на податливый материал в калькировании немецких реалий на почву Империи. Нельзя не отдать должное мастерству Уварова в деле в сшивании двух кусков разной ткани: антимонархической идеологии «фёлькиш» и романовского династического патриотизма. Проявив максимум виртуозности, министр произвёл качественный интеллектуальный продукт, который смог продержаться до 1914 г., когда мнение династии и мнение народа относительно ввязывания России в войну разошлись до такой степени полярности, что и без того непрочный сплав династизма и национализма был делегитимизирован.

Своим рождением уваровская формула обязана знакомству её автора с книгами и лекциями Фридриха Шлегеля. С 1807 по 1809 гг. Уваров находился в Вене, где в то время пребывал и Шлегель. Там он познакомился с его братом, Августом Шлегелем. С тех пор интерес к работам немецкого философа принимает у Уварова постоянный характер, он завороженно следит за выходом каждой новой книги гуру. Как раз на это время приходится становление тех шлегелевских концепций, которые, через два десятилетия лягут в основу триады. К венскому двору Шлегель был приглашён австрийской военной партией, которая дала философу поручение: убедить думающих немцев в том, война Габсбургов против Наполеона ведётся войну за немецкое дело. В те дни в Вене осела весьма разношёрстная публика, от жалких осколков французского ancien régime до молодых и напористых немецких националистов. Всех этих людей, придерживавшихся диаметрально противоположных убеждений, скрепляли лишь узы антинаполеоновской коалиции, желание свергнуть тиранию «великого капитана». От Шлегеля требовалось в максимально короткие сроки предоставить австрийской верхушке идеологического «кентавра»: немецкий национализм на субстрате верности Габсбургам. Этим оружием венские «ястребы» намеревались выиграть у Наполеона схватку за умы немцев, самый великий из которых, – Гегель, – после битвы при Иене признал в Бонапарте «мировой дух». Шлегель получил должность придворного секретаря и был прикомандирован к штабу армии, где занялся изданием газеты «Österreichische Zeitung» и написанием прокламаций, в которых заверял немцев в чистоте австрийских помыслов.

Как и можно было предположить, большинство немцев отнеслось к призывам «За Родину, За Габсбургов» скептически, а австрийские войска были благополучно разбиты французским военным гением. Но именно в работе на австрийцев Шлегель разработал постулаты, в дальнейшем подобранные Уваровым. Они хоть и напоминали идеи Гердера и Руссо, но несли в себе неизгладимый авторский отпечаток самого Шлегеля. В отличие от Гердера, он переносит акцент в понимании «народа» с культурно-духовных факторов на политические. Вместе с тем, Шлегель полемизирует и с французскими мыслителями, видя в Nation не участников общественного договора, но продукт органического развития.

Своеобразие шлегелевских взглядов на «народ», выпиравшее на фоне либерально-просветительской коннотации национализма в ту эпоху, заинтересовала Уварова. Не могла сказаться и близость к другому рупору пангерманизма – барону Г.-К. Штейну, который при поддержке Петербурга занимался пробуждением в немцах национального духа и антифранцузских настроений. Последнего, кстати, трудно уличить в любви к европейским монархиям («В это мгновение великих изменений мне совершенно безразличны все династии. Моё желание состоит лишь в том, чтобы Германия стала великой и сильной и вновь обрела свою самостоятельность, независимость и народность [Nationalität]»). Но благодаря сохранившейся переписке Штейна с Уваровым мы можем узнать, что творилось в голове будущего министра народного просвещения, который, начиная с поездки в Вену, был задействован на «немецком фронте» Российской империи.

Уваров настолько сильно пропитался идеей служения Германии, что Штейну приходилось давать ему уроки русского патриотизма. Не будет преувеличением сказать, что в те дни Уваров чувствовал себя скорее немцем, чем русским. В сентябре 1812 г., Штейн, писал жене: «Уваров только вернулся в город из своей подмосковной деревни. Он как всегда дружелюбен, обязателен, услужлив и очень сочувствует Германии, но ему здесь не нравится, и я стараюсь примирить его с его родиной, поскольку он должен пока здесь оставаться и жить среди своих соотечественников и поскольку он может принести пользу своей родине своими познаниями и своим в высшей степени достойным образом мыслей». Но по-настоящему красноречивы слова самого Уварова. В письме Штейну, написанном сразу после битвы при Лейпциге, критикуя австрийские махинации, Уваров признаётся: «Зрелище, которое являет собой Пруссия, может служить утешением за всё. Этот народ должен стать первым народом в Германии. Это всеобщее и полное возрождение. Я убеждён, что оно произведёт во всех отношениях великие результаты. Нельзя в достаточной мере восхвалить народ, который пробуждается подобным образом». Славословия в адрес Пруссии контрастируют с пессимизмом насчёт России. В нашу эпоху «сбитых прицелов», когда прошлое принято мерить настоящим, не особо вникая в «атмосферу эпохи», многие подумали бы, что нижеприведённая «русофобия» могла исходить лишь из уст либерала-космополита. Но фактом остаётся то, что цитируется никто иной, как автор государственной доктрины Российской империи: «Не скрою от Вас, что поездка за границу – это моя высочайшая надежда, которую я лелею на протяжении долгого времени. Все заставляет меня дорожить этой идеей: не только те настоящие терзания, связанные с делом, которым я здесь занять, я нахожу само это дело всё более и более неблагодарным или, точнее говоря, всё более и более безнадёжным. <…> Это унизительный и почти бесполезный труд. Когда я думаю обо всех неудачах моей жизни, у меня возникает идея, что я никогда не пущу здесь корней и навсегда останусь экзотическим растением: против своей воли я прихожу к мысли, что должен был родиться Вашим соотечественником или, может быть, Вашим сыном, – но это мечта, я отказываюсь от неё и хочу от неё отказаться».

Такая вот безысходность консерватора в «оплоте старой подлинной Европы» (с)…

Скепсис Уварова по отношению к неблагодарной русской среде – это скепсис консервативного реформатора, завороженного эстетической и научной красотой немецкого национального ренессанса и одновременно удручённого состоянием русских дел. Образ Уварова-реакционера далёк от его реального психологического рисунка: русского дворянина, литератора (члена общества «Арзамас») говорящего и пишущего в основном по-французски и ощущающего себя немецким националистом. Увлечение модной и перспективной идеологией, с которой Уваров познакомился в Вене, дисгармонировало с ц/у петербуржского двора, заинтересованного в создании антифранцузского фронта немецких интеллектуалов, но отнюдь не в экспорте их опасных учений в Россию. Между тем в письмах Уварова тех лет проскальзывают «крамольные» нотки. Идеи «свободы и торговли, просвещения в истинном смысле, мягкого духа правления, уничтожения устаревших форм», а также «ненависть к деспотизму и либеральный вкус к Прекрасному и Истинному» из посланий Уварова к Штейну причудливо сочетались с имперской идеей, позаимствованной у Шлегеля. Последний послужил также виновником уваровской страсти к Востоку. Поражённый сочинением Шлегеля «О языке и мудрости индусов», в котором доказывались индийские корни европейской культуры, Уваров увлёкся востоковедением, и, как можно было предположить, новое увлечение сразу приобрело у него политическую окраску. Уваров наметил перспективу превращения Петербурга в мировой центр востоковедческих исследований, на Россию в этом проекте возлагалась миссия по возврату современной цивилизации к её подлинным и незамутнённым восточным истокам.

Чистый порыв Шлегеля и Штейна оказался слабее козней Меттерниха, не скрывавшего своей враждебности к немецкому национализму. Неудачный немецкий эксперимент должен был повторён Россией, которая, по мнению Шлегеля, вполне созрела для этого (Шлегель в 1813, успокаивая скептического Уварова, писал о «величественном зрелище, которое русская нация продемонстрировала миру и потомству»). Действительно, Россия могла показаться более подходящим местом для реализации национально-имперской утопии, чем Германия. Она уже обладала государственным единством, к тому же центр господствующей церкви находился внутри страны, что избавляла от эквилибристики, к которой прибегал Шлегель, доказывая, в угоду Вене, католический стержень немцев. Правда, идея «народности» в России пока не получила не только развития, но даже определения. Эту-то проблему и предстояло решить с помощью народного образования, куратором которого позднее стал Уваров.

Драма русского государственного национализма состояла в том, что ключевая для него категория «народности» была выработана европейской общественной мыслью для легитимации нового социального порядка, шедшего на смену династическо-конфессиональным принципам монархий. Уваров же, подобно Шлегелю в 1809 г., попытался совместить требования времени и консервацию существующего порядка. Но его европейское воспитание превозмогло сервильный традиционализм, и в «заветной триаде» народность подчинила себе и православие, и самодержавие, превратив их в этнографически-орнаментальный элемент национальной истории.




Tags: ри
Subscribe
promo rus_vopros september 1, 2016 14:25 2
Buy for 100 tokens
НАРОДНАЯ МОНАРХИЯ, в 5-ти частях часть 1 https://www.youtube.com/watch?v=_WdHPM-2dfI часть 2 https://www.youtube.com/watch?v=hgpZmCy1k-4 часть 3 https://www.youtube.com/watch?v=jKQrrIC0-sY часть 4 https://youtu.be/yndaF4mHaao часть 5…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments