marginalt (svidetel) wrote in rus_vopros,
marginalt
svidetel
rus_vopros

"Стреляли... стреляли... стреляли" - Редкая безпристрастная статья об эсеровском терроре. (С. Бурин)

Эта статья была опубликована в журнале "Знамя" от 5.08.91г. Так, вот, за всё время с тех пор, - а прошло уже 22 года, - это единственная содержательная статья о правых эсерах (как правило, в тексте фигурируют, в основном их фамилии) данная не с большевицких позиций, и тех кто одурманен их пропагандой: кто, по-крайней мере, если и не сочувствует последним, то не отделяет эсеров от большевиков. Быть может, кто-то подумает, что плохо искал, но тогда те, кто ознакомятся с этим материалом пусть вспомнят - видели ли они нечто подобное как поведанное некто "С. Буриным"?
P.S. Орфография текста традиционно исправлена.

XX век с его двумя мiровыми войнами, с десятками миллионов жизней, безсмысленно загубленных в нашей стране, сделал безконечно далеким от нас время яростных споров о том, можно ли во имя всеобщего счастья поступиться не только одной-единственной человеческой жизнью, но даже такой малостью, как детская слезинка... Когда весной 1866 года студент Каракозов совершил покушение на Александра II, Достоевский, узнавший об этом, затрясся, как в лихорадке, и хоть было уж ясно, что жизнь царя вне опасности, писатель все повторял: «Но стреляли... стреляли... стреляли...» Он, стоявший когда-то под прицелами ружей расстрельной команды, так и не мог представить, какие земные и неземные силы могут заставить посягнуть на жизнь человека.
Между тем время уже переломилось, и в людей стреляли не только на войне, не только по приговору суда, но и как в политических противников. Террор, широко практиковавшийся народовольцами, лег в основу стратегии возникшей в начале нашего века партии социалистов-революционеров (эсеров), да и появившиеся тогда же большевики им не пренебрегали. Правда, у нас долгое время было принято делить террор на, так сказать, «правильный» (красный) и вредный (белый и прочие). Лишь в последние годы мы смогли прочесть о том, чем на деле был большевистский террор, и до- и послеоктябрьский.
Своего рода открытием для миллионов читателей стало и то, что эсеры были не головорезами, увешанными бомбами и револьверами, а людьми, мучительно осмысливавшими критерии добра и зла. свое право распоряжаться чужими жизнями. Был среди них и Борис Савинков — писатель, эсер-теоретик, террорист, политический деятель. Его «Воспоминания» (М., Московский рабочий, 1990) читаются как безпристрастная и подробнейшая летопись эсеровского террора, они содержат интереснейшие портреты и стоявших у истоков партии эсеров Гоца и Гершуни, и отчаянных террористов Каляева, Созонова, Доры Бриллиант, и авантюриста-провокатора Азефа.
Спору нет: на совести эсеров множество жертв. Но. Господи, как же непросто давалась им эта видимая решимость! Савинков пишет, что Каляев, убивший в феврале 1905 года великого князя Сергея Александровича, «любил революцию так глубоко и нежно, как любят ее только те, кто отдает за нее свою жизнь», видя в терроре «не только наилучшую форму политической борьбы, но и моральную, быть может, религиозную жертву». Накануне убийства великого князя Каляев уже бежал к его карете, уже поднимал руку с зажатой в ней бомбой, но... успел разглядеть в карете мальчика и девочку — племянников князя. И рука опустилась... Невольно испытываешь, нет. не уважение, конечно, и не симпатию, а скорее жалость к этим несчастным, сгубившим и свои и чужие жизни.
Но были среди эсеров и «рыцари без страха и упрека», особых сомнений не испытывавшие. Террорист Карпович говорил Савинкову: «Нас вешают — мы должны вешать. С чистыми руками, в перчатках, нельзя делать террора. Пусть погибнут тысячи и десятки тысяч — необходимо добиться победы. Крестьяне жгут усадьбы — пусть жгут... Теперь не время сантиментальничать — на войне, как на войне» Знакомые слова, не правда ли? И здесь же следом Савинков пишет: «Но он сам не экспроприировал и не жег усадеб. И я не знаю, много ли встречал в моей жизни людей, которые за внешней резкостью хранили бы такое нежное и любящее сердце, как Карпович». Эти мучительные, почти всегда неразрешимые противоречия поступков, характеров, судеб, идей пронизывают историю эсеровского движения.
Эсеры свято верили в то, что «посредством устранения» тех губернаторов, великих князей, жандармских офицеров, «которые будут признаны наиболее преступными неопасными врагами свободы», они сумеют утвердить в стране царство справедливости. Убив министра внутренних дел Плеве, Егор Созонов писал товарищам из тюрьмы: «Вы дали мне возможность испытать нравственное удовлетворение, с которым ничто в мiре несравнимо... Я готов был петь и кричать от восторга». А в эсере Сулятицком. помогшем Савинкову бежать из тюрьмы, «жили два желания: желание победы и желание смерти во иия революции». В такой смерти Сулятицкий видел «искупление неизбежному и все-таки греховному убийству».
Сомнения эсеров, трагическая борьба в их душах решимости и отчаяния отражены и в романе В. Ропшина (литературный псевдоним Савинкова) «То, чего не было» (М., Художественная литература, 1990). «И кто знает,— размышляет в предисловии к роману писатель Юрий Давыдов,— не служила ли беллетристика В. Ропшина спасительной соломинкой Б. Савинкову?»
Действительно, в размышлениях героя романа Андрея Болотова нетрудно «расшифровать» раздумья самого автора: «Уже давно прошло трудное время, когда он чувствовал страх. Как моряк привыкает к морю и не думает, что утонет; как солдат привыкает к войне и не думает, что будет убит; как врач привыкает к тифу или чахотке и не думает о заразе — так и Болотов привык к своей безыменной жизни и не думал, что его могут повесить». Атмосфера хронической опасности и готовность нести эту опасность в себе были привычны для эсеров, став их средой. Болотов «не спрашивал себя, можно и должно ли убивать. Этот вопрос был решен: партия давала ответ... Он не понимал, что чувствует человек, когда идет убивать, и простодушно радовался тому, что в партии много людей, готовых умереть и убить».
Но и эта готовность вершить кровавый суд давала сбои. Вот возникает кошмарная в своей прозаичности сцена казни эсерами жандармского полковника Слезкина в дни вооруженного восстания в Москве (декабрь 1905 года). Но уже спустя несколько дней Болотов, терзаемый раскаянием, спрашивает одного из «коллег» по убийству: «Допускаете ли вы, что этот убитый Слезкин не из корысти, а по убеждению преследовал нас? Допускаете ли вы, что он не для себя, а для народа, именно для народа, заблуждаясь конечно, считал своим долгом бороться с нами?»
И из этих вопросов постепенно вырастают новые: «Так где же закон?.. В партийной программе? В Марксе? В Энгельсе? В Канте? Да ведь это все чепуха... ведь ни Маркс, ни Энгельс, ни Кант никогда не убивали людей... Никогда, никого... значит, они не знают, не могут знать то, что знаю я, что знаете вы... Что бы они ни писали, от них останется скрытым, можно убить или нет. Это известно нам, только нам, только тем, кто убил».
В безсмысленной схватке с законом схвачен полицией и погибает на эшафоте Болотов, один за другим гибнут и другие герои романа. Убийства и самоубийства, предательства, кровь, кровь... Ради чего же. в конце-то концов? На это не в состоянии ответить ни Савинков, ни его герои.
В «Избранное» Савинкова (М., «Новости» совместно с «Инновационным фондом», 1990), кроме уже упоминавшихся мемуаров, вошли его чрезвычайно популярные когда-то повести «Конь бледный» и «Конь вороной». Первая из них, написанная в форме дневника эсера террориста, позволяет автору приоткрыть интимные страницы своей жизни. За персонажами «Коня бледного» (как, впрочем, и романа «То, чего не было») легко угадываются реальные фигуры Азефа. Каляева, других эсеров. Сюжет построен вокруг «охоты» на губернатора, сочетающей в себе действительные детали подготовки и осуществления покушений на Плеве и великого князя Сергея Александровича.
Автобиографична и повесть «Конь вороной», где речь идет уже об иных временах — гражданской "войне. Дневниковые записи героя Савинкова говорят нам о его взглядах в новых условиях; «Мне все равно, кто именно «обогащается», то есть ворует,— царский чиновник или «сознательный коммунист»... Мне все равно, чья именно власть владеет страной, — Лубянки или Охранного Отделения: ведь кто сеет плохо, плохо и жнет... Что изменилось? Изменились только слова».
Но не в характере Савинкова прятать свое отношение к новой российской власти за подобными философскими рассуждениями. «Я ненавижу их,— пишет он.— В распояску, с папиросой в зубах, предали они Россию на фронте. В распояску, с папиросой в зубах, они оскверняют ее теперь. Оскверняют быт. Оскверняют язык. Оскверняют самое имя русский. Они кичатся тем, что не Помнят родства. Для них родина — предрассудок. Во имя своего копеечного благополучия они торгуют чужим наследием.— не их, а наших отцов. И эти твари хозяйничают в Москве...»
С этими безпощадными словами, конечно, можно спорить, но просто отмахнуться от них сегодня уже нельзя.
В отличие от людей, существовавших «в распояску», представители развеянных ими по ветру партий старались из-бегать деклараций о своей монополии на некую абсолютную истину. Как бы от имени умiрающей эсеровской партии герой «Коня вороного» писал в дневнике: «Истины нам знать не дано. Но то, что мы знаем, разорвано на две части. Одна у них, другая у нас...» Этот непобедимый воздух времени сомнений, времени мучительных поисков истины несут в себе возвращенные читателю мемуары Савинкова, его наивная, но искренняя проза.
Одни только эти произведения могли бы дать достаточно полное (хотя, разумеется, не исчерпывающее) представление о партии эсеров. Но «эсеровская» тема связана и с рядом других недавних публикаций. Выделю среди них первое после 1928 года переиздание (к сожалению, сильно сокращенное) работы некогда знаменитого Вл. Бурцева «В погоне за провокаторами» (М., Современник, 1989; Кишинев, Главная редакция Молдавской Советской Энциклопедии, 1990). Еще в годы народовольческой юности Владимiра Львовича Бурцева заинтересовала проблема провокаторства в революционной среде. С возникновением партии эсеров (1902 г.) Бурцев начинает безстрашную охоту за провокаторами.
Это была игра с огнем, и Бурцев отлично осознавал это. Понимал он и то, что в стремительно революционизирующемся российском обществе симпатии и сочувствие будут на стороне мнимых радикалов и, стало быть, сражаться ему предстоит практически в одиночку. «С 1902—1905 гг. в России гремела «Боевая Организация» партии эсеров.— писал Бурцев.— Имена Карповича, Балмашсва, Гершуни. Каляева, Сазонова (правильно Сезонов.— С. Б.) были у всех на устах. Террористические удары встречались во всех слоях общества с энтузиазмом, и они имели не только русское, но и общеевропейское значение».
Насчет «всех слоев» Бурцев несколько преувеличил, но катастрофическое падение нравственности, начиная с сере-дины прошлого века, было очевидным. Появившийся в 1909 году знаменитый сборник статей об интеллигенции «Вехи* (кстати, и он в прошлом году был наконец-то переиздан) стал тревожным предупреждением о возможных последствиях этого пугающего процесса. Субъективно сражаясь за некое «светлое будущее» и безстрашно жертвуя собой, эсеры фактически расчищали дорогу безнравственным авантюристам, лишенным каких-либо сомнений и колебаний.
Уже тогда, в первые десятилетия века, подлинной трагедией эсеровской и других революционных партий стало провокаторство. Марк Алданов в блестящем историческом очерке «Азеф» («Дон», 1900, №№ 9—10) писал: «История всех революционных движений тесно переплетается с повестью предательства и измены». Эти слова как бы дублируются в очерке современного историка Ф. Лурье «Азеф и Лопухин» («Нева», 1990, № 9): «Все революционные партии изобиловали провокаторами». Личность Азефа не случайно оказалась в центре внимания многих исследователей, значительное место уделено ему и в мемуарах Савинкова, и в книге Бурцева Провокатором в полном смысле слова Азефа, пожалуй, назвать нельзя. Это суперавантюрист, как бы «гуляя сам по себе», долгие годы ухитрялся водить за нос и «товарищей» по эсеровской партии, и Департамент полиции, платным агентом которого (кстати, оплачиваемым по сверхвысоким ставкам) он состоял. Целиком посвящена деятельности и разоблачению Азефа и впервые опубликованная в СССР книга историка, в прошлом члена ЦК партии меньшевиков Б. Николаевского «История одного предателя. Террористы и политическая полиция» (Москва. ИПЛ, 1991).
Еще недавно читатели знали об Азефе лишь понаслышке, исключая разве что самых дотошных историков. И вот теперь есть возможность сопоставить сразу пять вариантов его прямо-таки детективной истории. Особенно интересно сравнить трактовку личности и поведения Азефа у Бурцева и Савинкова, авторов, во многом' выступавших с противоположных позиций: первый несколько лет тщательно собирал улики против Азефа, а второй категорически отказывался поверить в его предательство и лишь под давлением неопровержимых доказательств признал очевидное. А чего стоит прямо-таки детективная история добывания Бурцевым сведений о сотрудничестве Азефа с полицией.
История с Азефом уникальна и по масштабам предательства, и по степени цинизма ее «героя». Вообще же в среде эсеров провокаторство, как правило, было личной трагедией и самого провокатора. Герой романа Савинкова «То, чего не было», вынужденный порой выполнять, по сути дела, филерские функции, спрашивает себя: «Говорим: гнусно следить. Говорим: филеры — мерзавцы... А сами?.. Филеры, мол, себя продают, а мы по совести, по революционному убеждению. Конечно, по убеждению, а все-таки... Народовольцы оставили нам легенду... Герои.., Конечно, герои, но почему народовольцы скрыли от нас, что террор не только жертва, но и ложь, но и кровь, но и стыд?» А провокатор Тата-ров, уличенный в предательстве тем же Бурцевым, писал о мучительности жизни в условиях постоянного обмана, двуличия: «Недоверие к людям, замкнутость свыше всякой меры — все это сделалось основными моими свойствами. Я часто говорил неправду... но мне всегда казалось, что не вредную неправду...»
Знакомство с историей партии социалистов-революционеров, как известно. разгромленных большевиками вскоре после Октябрьской революции, крайне поучительно. «Неразборчивость в выборе средств для достижения непроверенных целей,— пишет Ф. Лурье,— непростительные ошибки наших предшественников обернулись для нас возмездием. Мы позволили людям, увлеченным построением социализма, перекрашивать историю чужой кровью, нашей кровью». Но здесь, на мой взгляд, требуется одно уточнение. Неразборчивость большевиков и неразборчивость эсеров — вещи разные. К каждому своему роковому решению эсеры шли через сложнейшую внутреннюю борьбу, шли. в любую минуту готовые погибнуть. И ведь погибали!
Разумеется, это ни в коей мере не оправдывает их. И хотя в генеалогии российского революционного движения, по мере своего развития последовательно освобождавшегося от сомнений и «химеры совести», эсеры были особой ветвью, все дальше и дальше отходившей от основного ствола, их путь также вел в тупик. В сегодняшней напряженной обстановке в мiре особенно ясны недопустимость и пагубность террора, даже единичные про-явления которого могут привести к непоправимым катастрофам.
Subscribe
promo rus_vopros september 1, 2016 14:25 2
Buy for 100 tokens
НАРОДНАЯ МОНАРХИЯ, в 5-ти частях часть 1 https://www.youtube.com/watch?v=_WdHPM-2dfI часть 2 https://www.youtube.com/watch?v=hgpZmCy1k-4 часть 3 https://www.youtube.com/watch?v=jKQrrIC0-sY часть 4 https://youtu.be/yndaF4mHaao часть 5…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments